...

Автор
Опубликовано: 1873 дня назад (22 октября 2011)
0
Голосов: 0
Нрав у Бенедикта переменчивый,  это уж он  и сам знает. День на день не
приходится. То другой раз с утра такая бодрость вступит беспримерная, каждая
жилочка так  и напружится: ыых!!!  Пол-света, думаешь, сворочу. Тогда руками
работать охота. Вот под такое дело и ищешь себе занятие: рубить  али тесать,
али что по  дому ладить, топор  али жбан соорудить, может, ведро  выдолбить.
Раз так вот дюжину тесовин для крыши обстругал. Право! Вот не  дать соврать,
дюжину! Ну не дюжину, так три штуки. Все равно много. И петь охота. Громко.
     То скука плаксивая нападет. Это больше к вечеру.  Особо  по осени, а уж
зимой-то едва ли не каждый день. Но и летом бывает.
     Вот ввечеру, как солнце западать начнет, - за волнистые поля,  за синие
горы, за  дальние леса, куда никто  и не хаживал, - как тени длинные падут и
будто  тишина подступит, - вот тут  оно и случается. Сидишь это на крылечке,
покуриваешь,  с соседями  переругиваешься. Мошки в воздухе толкутся. Вот все
птицы, все лесные пужалища вроде как приумолкли.  Будто кто прошел и пальцем
погрозил. А потом снова все враз  начали, да  уже другими голосами, ночными.
Из  дубравы шорох слышится, кулдыканье, чваканье, а иной раз засвиристит или
мякает по-нехорошему.
     Соседи говорят:
     - Это русалка, язви ее.
     А другие:
     - Ну щас, прямо. Это древяница, у ей гнездо тута.
     Тут баба-дура какая-нибудь встрянет:
     - Может, это слеповран.
     Все на нее и накинутся:
     - От то-то ты и  дура!!! "Слеповран"! Слеповран без голосу, на  то он и
слеповран!
     Баба глупая опять вякнет:
     - Может, он и слепой, а голос у его трубный. Я ж слышу, чай не глухая.
     Все:
     - Он слепой-то получше твоего видит! Что ему надо, он видит! У  его вся
сила-то в когтях! А не голос!
     Хозяин - бабы этой муж - замечание ей делает:
     -  Ладно,  баба,  поговорила, -  и  иди  себе. Вари чего-нибудь.  Много
рассуждать стала.
     Вроде бы все  как всегда: беседуют, мысли  сообщают, сумнения в природе
выражают. А Бенедикту вдруг так-то тошнехонько  станет! Будто вот тут вот, в
середке, изжога припечет,  а вокруг того печева, кольцом, - холод какой. И в
спине тоже вроде неудовольствие. И за ушами тягучка. И слюна горчит.
     Другой раз кому пожалуешься, а тебе и скажут:
     - Это тебе кысь в спину смотрит.
     Нет.  Вряд ли. Непохоже.  Это внутрях чего-то уклоняется, а может,  как
Никита Иваныч говорит, это ФЕЛОСОФИЯ.
     Смотришь  на  людей,  - на мужиков,  на баб,  -  словно впервые видишь,
словно ты  другой породы, али только что из  лесу вышел, али наоборот  в лес
вошел. И  все тебе в диковинку, в скучную диковинку.  Вот, думаешь, баба: ну
зачем она, баба? Щеки, живот, глазами мыргает, говорит себе чего-то. Головой
вертит, губами шлепает, а внутри у ей что?  Темнота мясная, кости скрипучие,
кишки колечком, а больше  и нет ничего. Смеется, пужается, брови хмурит, - а
есть ли  у ей  и  вправду чувства  какие? Мысли? А ну  как она  притворяется
бабой, а сама оборотень болотный? Вроде тех, что по кустам гукают, в  старой
листве шуршат,  скрипят  ветвями,  а  себя  не покажут? А вот  ежели встать,
подойти да проверить: пальцы рогулькой  расставить да ей в глаза-то тыкнуть?
Что будет? Вяк! - и упадет, верно?
     Ну,  ясно,  крику не  оберешься,  мужики тебе  по  шеям  накладают,  не
посмотрят, что  ты  государственный  писец, казенный голубчик,  - разворотят
тебе мордовасию; а ежели какой малый мурза дознание учинит, - клясться будут
и  божиться,  что  это  так  и было, что синяя харя -  это  у  тебя  обычное
Последствие, что и у родителев твоих такое же рыло неудобосмотримое на морде
висело, и у бабушки.
     Вот и сегодня, к  вечеру, в  аккурат  на самом рабочем месте, невесть с
какой причины у  Бенедикта  внутрях  ФЕЛОСОФИЯ  засвербила. Мутно-мутно, как
тень  под водой, стало  что-то  в сердце поворачиваться,  томить и звать,  а
куды? - и не скажешь. В спине как озноб  какой, и на слезу потянуло. И то ли
злоба разжигает, то ли летать хочется. Или жениться.
     Колобок из головы  нейдет,  страшная  такая  история. Как  он все  пел,
пел...  Все катился,  катился...  На сметане мешен, на окошке  стужен... Вот
тебе и стужен.
     Варвара Лукинишна тоже с разговорами с этими со своими неясными. "Конь"
ей знать  надо. Беспокойная какая.  Мало  ли что Федор Кузьмич, слава ему, в
стихах  выразит. На  то и стихи, чтоб ни бельмесу не понимать. А  что  Федор
Кузьмич,  слава ему, на голоса  разговаривает, так это что ж...  Это,  поди,
всякий  так.  Вон  Бенедикт:   с  утра  из  дому  по  солнышку  шел,  снегом
поскрипывал, мысли всякие хорошие в голове вертел, и все ему было нипочем. А
нынче, на ночь глядя, весь он словно другой: слабый, и боязливый, и  темь за
окошком такая,  что  на улицу  выйти, - как в валенок головой,  - а  надо. И
Оленьки нет, а без нее в избе еще тошнее.
     Ударили в колотушку: кончай работу.
     Голубчики  с  мест  повскакали,  письменные  палочки  побросали, слюной
свечки тушат, спешат, зипуны натягивают, в дверях толкаются. Шакал Демьяныч,
малый  мурза,  столы  обходит,  готовые  свитки  в  короб  собирает,  пустые
чернильницы  в  туеса  запихивает,  письменные  палочки  ветошкой  обтирает.
Ворчит, что ржави много изводим, что палочек не напасесси, дак  на  то он  и
мурза, чтобы  зудеть, людей язвить, а дана ему такая власть над нами, потому
как он  есть Ветеран Ледового Побоища. А что за Побоище, и в какие годы и  с
кем  Шакал Демьяныч  побивался, и  много ли  голубчиков уложил  палицей  али
клюкой, - про то не знаем, да и знать не хотим, да и скажут, - не запомним.
     Вот и кончен день,  и погас,  и  отгорел,  и  пала ночь  на городок,  и
Оленька-душа  растворилась где-то в кривых улочках, в снежных просторах, как
придуманная; и  съеден мимолетный друг-колобок, и теперь Бенедикту поспешать
домой,  добираться  по  пригоркам,   по  сугробам,  спотыкаясь  и  падая,  и
зачерпывая  снег рукавом, и нашаривая тропинку посреди зимы,  и разводя зиму
руками.
     Зима,  -  ведь  это что?  Это  как?  Это - вошел  ты  в  избу с мороза,
валенками топая, чтоб сбить  снег, обтряхиваешь и зипун,  и задубелую шапку,
бьешь ее с размаху об  косяк; повернув голову, прислушиваешься всей щекой  к
печному  теплу, к слабым  токам из  горницы: не погасло ли? - не дай  Бог; -
рассупонившись, слабеешь в тепле, будто благодаришь кого;  и торопливо вздув
огонь,  подкормив  его сухой, старой ржавью,  щепками, полешками, тянешь  из
вороха тряпиц еще теплый горшок с мышиными щами. Пошарив в потайном укрытии,
за печью, достаешь сверток с  ложицей  и  вилицей, и опять будто благодарен:
все цело, не поперли, вора, знать, не было, а коли и был, дак не нашел.
     И  похлебав  привычного,  негустого  супу,  сплюнув  в  кулак  коготки,
задумаешься, глядя в слабый, синеватый огонек свечки, слушая, как шуршит под
полом, как трещит в печи, как воет, подступает, жалуется за  окном, просится
в  дом что-то белое, тяжелое, холодное, незримое; и представится  тебе вдруг
твоя изба далекой и малой, словно с дерева смотришь, и весь городок издалека
представится,  как оброненный в сугроб, и безлюдные поля вокруг, где  метель
ходит   белыми  столбами,   как  тот,  кого  волокут   под  руки,  а  голова
запрокинулась;   и    северные   леса   представятся,   пустынные,   темные,
непроходимые, и  качаются ветки северных  деревьев,  и качается на ветках, -
вверх-вниз, - незримая кысь, - перебирает лапами, вытягивает шею,  прижимает
невидимые уши к плоской невидимой голове, и плачет, голодная, и тянется, вся
тянется к жилью,  к теплой  крови,  постукивающей в человечьей шее:  кы-ысь!
кы-ысь!
     И  тревога  холодком,  маленькой  лапкой  тронет сердце, и  вздрогнешь,
передернешься, глянешь вокруг зорко, словно ты сам себе чужой: что это?  Кто
я?
     Кто я?!..
     Фу ты...  Это же я.  Словно на минуточку  себя выпустил из рук, чуть не
уронил,  еле успел подхватить... Фу... Вот что она делает, кысь-то, вот  что
она уже издалека с тобой делает, вот как она вынюхивает, чует, нашаривает, -
через дальнюю даль, сквозь снежную бурю, сквозь толстые бревенчатые стены, а
случись она рядом?..
     Нет,  нет, нельзя, ну  ее,  не  думать о  ней,  гнать,  не думать,  вот
засмеяться  надо  или  сплясать,  -  вприсядку  пуститься,  как  на  Майский
Выходной, песню дробную, громкую запеть!
     Ай  ду-ду, ду-ду, ду-ду! Да разлюлюлечки ду-ду! Да трилялюшечки мои! Да
тритатушечки мои!!!..
     Вот так...  Вроде легче... Искусство возвышает, -  учит Федор  Кузьмич,
слава ему. Но искусство для искусства -  это нехорошо, - учит Федор Кузьмич,
слава ему. Искусство должно быть тесно связано с жизнью.  "Жизнь моя! Иль ты
приснилась мне?" - может быть... Не знаю.
     Да  и что мы  про  жизнь знаем?  Ежели  подумать?  Кто  ей  велел быть,
жизни-то?  Отчего солнце  по  небу  катится, отчего мышь  шебуршит,  деревья
кверху  тянутся,  русалка  в  реке  плещет, ветер  цветами  пахнет,  человек
человека палкой  по  голове бьет? Отчего другой раз и бить  неохота, а тянет
словно  уйти куда,  летом, без дорог, без путей, туда, на восход солнца, где
травы светлые  по плечи, где синие реки  играют,  а над реками  мухи золотые
толкутся,  неведомы деревья ветви  до воды свесили, а  на тех ветвях, слышь,
белым-белая Княжья Птица - Паулин. А  глаза у той Птицы Паулин в пол-лица, а
рот человечий,  красный. А красоты  она таковой, Княжья Птица-то, что нет ей
от  самой  себя  покою: тулово  белым  резным пером укрыто, а хвост на  семь
аршин,  как сеть плетеная висит, как марь кружевная. Птица Паулин голову все
повертывает, саму себя все осматривает, и  всю  себя, ненаглядную, целует. И
никому из людей от той белой птицы отродясь никакого вреда не бывало, нет  и
не будет. Аминь.

Похожие записи:

Мой перевод
Leisure  W.H.Davies What is this life if, full of care, We have no time to stand and stare! No time to stand beneath the boughs, And Stare as long as sheep and cows. No time to...
Привет, а я к вам..
обновляю себя здесь, да где угодно. только если бы было так легко закрыть глаза на все. на то, на что просто устала закрывать глаза. постоянно закрываю, но что оно мне дает? офигенно-супер-замечате...
Комментарии (1)
Андрей # 22 октября 2011 в 18:26
Хорошая книга!